[Зогар Саг]

Корона Ахерона
Над ущельем, которое одичавшие горцы называли Зевом Пифона, висела тишина, более древняя и тяжелая, чем нависавшие над ними скалы. Здесь, вдали от митрианских храмов и рыцарских замков Немедии, время не текло по прямой, а сворачивалось в кольца, подобно гигантскому змею.

Среди черных базальтовых колонн, некогда подпиравших своды храма, разрушенного три тысячи лет назад, горели костры. Их пламя было а мертвенно-фиолетовым — плод горения высушенного черного лотоса и жира казненных пленников. Горгорий стоял в центре круга, вымощенного плитами, которые всё еще хранили следы жертвенной крови эпохи королей-колдунов. На нем не было доспехов — только плащ из шкуры черного волка. Его желтые глаза, впитывая свет костров, казались двумя дырами в иную реальность.

Рядом с ним, подобно тени, скользила Атла, а за ней следовали горцы — смуглые, черноволосые горцы, в чьих глаза мелькал отблеск давнего безумия. Три тысячи лет после падения Ахерона они бездумно повторяли давние ритуалы, смысл которых стерся из их деградировавших умов. Они выполняли эти обряды как автоматы, лишенные Khu — духовной искры.

Но всё изменилось пять веков назад.

— Они все еще помнят, сын мой, — прошелестела Атла, поднося к губам Горгория чашу из обсидиана. — Помнят тот год, когда горы задрожали, а мертвые в гробницах зашевелились, когда Тот, чей голос подобен грому в пустоте, вернулся из бездны.

Горгорий кивнул. Он знал историю Ксальтотуна. Великий чародей Пифона, воскрешенный из пепла Заговором Четырех, прошел через эти горы перед тем, как обрушить мощь Немедии на Аквилонию. Ксальтотун нашел этих выродков, копошащихся в навозе былого величия, и вдохнул в их пустые ритуалы жизнь. Триумф чародея был сокрушен киммерийским королем и Сердцем Аримана, но пробужденная им тьма все еще ждала своего часа.

— Ксальтотун разбудил землю, но он был слишком горд, чтобы оставить наследника, — продолжала Атла, её голос сорвался на хищное шипение. — Он считал этих горцев лишь грязью. Но он не знал, что в Торе созрело семя, способное удержать то, что он пробудил.

На алтаре из черного камня лежал пленник — гирканец, захваченный у перевала: связанный по рукам и ногам, со ртом заткнутым шкуркой, содранной с крысы.

Горгорий поднял «Клык Сета» — ритуальный ножвыкованный из метеоритного железа, найденного в руинах Пифона.

— Xaltotun khu! Acheron khu! — выкрикнул Горгорий, и этот клич, усиленный эхом скал, отозвался гулом глубоко под землей, когда жрец вонзил клинок в грудь гирканца. Но вместо того, чтобы просто стечь на камни, кровь жертвы начала подниматься вверх тонкими струйками, сплетаясь в воздухе в сложный узор, напоминающий корону — ту самую зазубренную корону Ахерона, за которую Ксальтотун готов был уничтожить новый мир.

— Пей, мой господин! — взвизгнула Атла, падая ниц.

Горгорий приник к ране, впитывая в себя эссенцию боли и древнего права. В этот миг горы вокруг словно расступились. Горгорий увидел не руины, а сияющий Пифон, черные пирамиды, уходящие в облака, и легионы рабов, чьи жизни были лишь топливом для воли магов. Он почувствовал связь с каждым камнем в Немедии, положенным поверх ахеронского фундамента.

Когда ритуал закончился, Горгорий выпрямился. Его лицо изменилось — оно стало более резким, в нем появилось нечто неуловимо нечеловеческое.

— Ксальтотун ошибался, — произнес он, и его голос теперь звучал так, словно исходил из глубины колодца. — Он хотел вернуть прошлое. Я же создам будущее. Немедия станет телом, в которое вернется душа Ахерона. И те, кто поклоняется Митре, будут сами воздвигать алтари для Сета, когда поймут, что свет — это лишь иллюзия, скрывающая вечную тьму.

Над вершинами Торы взошло Черное Солнце, видимое лишь тем, в ком текла порченая кровь. Горгорий Валент закончил ученичество. Теперь он был готов выйти к своим сторонникам, чтобы с улыбкой на губах повести их к гибели старого мира и возрождению Империи.